'I loved Ophelia. Forty thousand brothers could not, with all their quantity of love, make up my sum.'

I would like to be the air that inhabits you for a moment only. I would like to be that unnoticed and that necessary.” ― Margaret Atwood

still point of the spinning world.

Я люблю тебя как до края Вселенной и обратно. Но Вселенная бесконечна, у нее нет края, поэтому и любовь моя бесконечна. Мне мало одной жизни, которую я хотела бы прожить с тобой. Я хочу, чтобы и потом, дальше, в неостановимых оборотах колеса Сансары, мы были вместе снова и снова. Ты - мое дыхание, мои крылья, мое сердце, моя душа. Ты - любовь всей моей жизни. И это - шикзаль.
(17 лет прошло, а чувства так же остры, как и в первые дни)

Я люблю тебя как до края Вселенной и обратно. Но Вселенная бесконечна, у нее нет края, поэтому и любовь моя бесконечна. Мне мало одной жизни, которую я хотела бы прожить с тобой. Я хочу, чтобы и потом, дальше, в неостановимых оборотах колеса Сансары, мы были вместе снова и снова. Ты - мое дыхание, мои крылья, мое сердце, моя душа. Ты - любовь всей моей жизни. И это - шикзаль.
(17 лет прошло, а чувства так же остры, как и в первые дни)

Знаешь, раньше мне нравилось рифмовать то, что я любил.
Хотя кофе с молоком не зарифмуешь, да и с мороженым
тоже
И все же, кое-что получалось.
Но теперь - ты
И я чувствую себя глупо
Потому что ты рифмуешься только со всем сразу
не с мороженым, или там, океаном
А со всем, что в мире есть
Вообще со всем сразу
Без очереди
Одним взмахом, волной, вспышкой
Ничего красивее я не видел.
И уж точно,
Поверь,
Никогда бы я не стал
Рифмовать тебя с одним только самим собой.
И потому - обойдусь без рифм.

Раз1.

эта противная штука жизнь в сердце иголки нехватка слов
хочешь поставлю тебе би джиз хочешь поставлю тебе битлов
ломятся беды в дверной проем им бы на рты понаклеить скотч
хочешь мы чаю с тобой попьем чаю чернее чем эта ночь

пали под нами десятки кляч мы настрадали своё всерьёз
только не плачь я прошу не плачь я ведь не выдержу этих слёз
воздух вскипает в тугую взвесь горечь вступает в свои права
хочешь дотронься я рядом здесь боль свою боль подели на два

складывать руки нельзя не след сердце стучит и не пуст колчан
я принесу тебе теплый плед и не пущу сквозняки к свечам
эта противная штука жизнь часто не верится в даждь нам днесь
только держись я прошу держись я не исчезну я здесь я здесь

И два2.

Все люди — мое отчество и певчество,
Все здесь, от февраля и до рубля,
Но стоя по колено в человечестве,
Мне хочется смотреть лишь на тебя.

Затем, что остальные здесь — ненужные,
Пустые, исковерканные лбы,
Живущие от завтрака до ужина
В отрезке от прицела до пальбы.

Затем, что остальные не пришились мне
К изнанке измочаленных висков,
Ни к выкрику,
Ни к выдоху,
Ни к вышагу,
И, кажется, не стоят даже слов.

Возможно, это в чем-то даже правильно,
Смотрю в тебя сквозь лиц метельных фирн,
Сквозь ум и глупость,
Сквозь грехи и праведность,
И взглядом этим связываю мир.

Бинтую, пеленаю.
Что есть творчество?
Попытка убаюкать жизнь в стихах,
Попытка жить сквозь певчество и отчество
И в пол строки — разменная тоска.

Ты разреши — лицом в твои горячие,
Дарующие право быть собой
Ладони.
Что мы знаем?
Что здесь значим мы?
Не спрашивай.
Молись, люби и пой.

Закат. Притушен свет. Окно. Чернильница.
И люди. Здесь так много, много их.
Весь век шумит вокруг, растет и ширится.
Но ты живешь во мне.
И нет других.

Я говорил много «так как», «ведь», «потому что»,
Потому что на меня так действовал город Алушта,
Потому что у тебя кожа белая, как кальций,
Потому что у меня в кармане дрожали пальцы.
Я хотел сказать, что ты моя скорлупка, —
В мире без кальция всё удивительно хрупко,
В мире без тебя мне было бы сложно.
Я говорил много: «видимо», «пожалуй», «возможно»,
Какие смешные слова, моя дорогая скорлупка.
И мне всё равно: хоть Алушта, хоть Алупка,
Хоть Алушта, хоть Алупка, хоть Алупка, хоть Сочи.
Я тебя люблю … жаль нельзя сказать короче.

(Самое большое простое число)